25 июля 2013 года представители ФСБ передали в Минкультуры рукопись романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», 52 года хранившуюся в архивах этой организации.
Василий Гроссман работал над романом «Жизнь и судьба» 10 лет (с 1950 года до середины 1960-го), а в феврале 1961 года роман, который так и не был издан, арестовали сотрудники КГБ. Как вспоминал друг Василия Гроссмана – поэт Семён Липкин, «Гроссман мне позвонил днем и странным голосом сказал: «Приезжай сейчас же». Я понял, что случилась беда. Но мне в голову не приходило, что арестован роман. На моей памяти такого не бывало. Писателей арестовывали охотно, но рукописи отбирались во время ареста, а не до ареста авторов. Только недавно я узнал, что еще в 1926 году изъяли рукопись у Булгакова». (Воспоминания цитируются по кн.: С. Липкин «Жизнь и судьба Василия Гроссмана». Москва, изд. «Книга», 1990 г.)
Как сообщает Семён Липкин, два сотрудника КГБ в штатском заявились в квартиру, где проживал Василий Гроссман, утром, жены – Ольги Михайловны — в это время дома не было (она ушла на Ваганьковский рынок):
«Дверь открыла домработница Наташа. Когда эти двое вошли в комнату к Гроссману, Наташа сказала его невестке Ире: «Кажется, нехорошие люди пришли». Предъявили Гроссману ордер на изъятие романа. Один, высокий, представился полковником, другой был и званием, и ростом помельче. Вот этот, второй, постучался к Ире и сказал: «У него что, больное сердце? Дайте что-нибудь сердечное». Ира дала капли и спросила: «По какому поводу вы пришли?» — «Мы должны изъять роман. Он ведь написал роман? Так вот, изымем. Об этом никому не говорите, подписку с вас не берем, но болтать не надо». Этот же, званием пониже, вышел на двор и вернулся с двумя понятыми. Ясно было видно, рассказывал Гроссман, что понятые — не первые попавшиеся прохожие, а из того же учреждения, что и незваные гости».
Обыск сделали тщательный. Забрали не только машинописные экземпляры, но и первоначальную рукопись, и черновики не вошедших глав, и все подготовительные материалы, эскизы, наброски. Другие рукописи, не имеющие отношения к роману, обыскивателей не интересовали. Например, несколько рассказов, повесть «Все течет» (первый вариант)».
Как, по словам самого Гроссмана, сообщает Семён Липкин, «литературоведы в штатском» действовали по-военному точно, выполняя определенное задание — изъять только роман и все, что связано с романом:
«Обыск длился час с чем-то. Полковник, когда кончился обыск, спросил, имеются ли где-нибудь другие экземпляры. Гроссман ответил: «У машинистки, она оставила один экземпляр у себя, чтобы получше вычитать. Другой — в «Новом мире». Был еще в «Знамени», но тот, наверное, у вас».
С Гроссмана хотели взять подписку, что он не будет никому говорить об изъятии рукописи. Гроссман дать подписку отказался. Полковник не настаивал. Гроссмана увели. Сказали Ире: «Не волнуйтесь, часика через полтора он вернется, мы едем с ним к машинистке».
Поехали не только к машинистке, но и на Ломоносовский проспект, где Гроссман был прописан: вследствие семейных обстоятельств он временно получил через Союз писателей комнату в коммунальной квартире по этому адресу. Там ничего не нашли. Гроссман вернулся, сказал, что у машинистки забрали ее экземпляр. Потом стало известно, что пришли в «Новый мир», приказали вскрыть сейф, изъяли рукопись… Я никогда не видел, чтобы Гроссман был так подавлен, как после ареста романа».
Через год после этого события, пытаясь спасти свою книгу, Гроссман написал письмо Хрущёву, в котором попросил вернуть книгу и «дать ей свободу». Кстати, это была уже вторая попытка писателя «достучаться до небес»: до этого, сразу после ареста романа, Василий Гроссман обратился к заведующему отделом культуры ЦК КПСС Дмитрию Поликарпову, который сурово осудил его труд и рекомендовал Гроссману продумать, осознать ошибочность, вредность его книги. В письме Хрущёву Гроссман писал:
«Прошел год. Я много, неотступно думал о катастрофе, происшедшей в моей писательской жизни, о трагической судьбе моей книги. В моей книге есть горькие, тяжелые страницы, обращенные к нашему недавнему прошлому, к событиям войны. Может быть, читать эти страницы нелегко. Но, поверьте мне, — писать их было тоже нелегко. Но я не мог не написать их. Я начал писать книгу до XX съезда партии, еще при жизни Сталина. В эту пору, казалось, не было ни тени надежды на публикацию книги. И все же я писал ее. Ваш доклад на XX съезде придал мне уверенности. Ведь мысли писателя, его чувства, его боль есть частица общих мыслей, общей боли, общей правды. <…> Ваш доклад на XXII съезде с новой силой осветил все тяжелое, ошибочное, что происходило в нашей стране в пору сталинского руководства, еще больше укрепил меня в сознании того, что книга «Жизнь и судьба» не противоречит той правде, которая была сказана Вами, что правда стала достоянием сегодняшнего дня, а не откладывается на 250 лет. Тем для меня ужасней, что книга моя насильственно изъята, отнята у меня. Эта книга мне так же дорога, как отцу дороги его честные дети. Отнять у меня книгу это то же, что отнять у отца его детище. <…> Нет правды, нет смысла в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, ведь я ее написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от нее».
Позже Гроссмана принял член Политбюро Михаил Суслов, который сказал, что сам этой книги не читал, но ее читали два его референта, и оба, не сговариваясь, пришли к единому выводу — публикация этого произведения нанесет вред коммунизму, советской власти, советскому народу.
«После этого Суслов спросил, на что Гроссман теперь живет. Узнав, что он собирается переводить армянский роман по русскому подстрочнику, посочувствовал: трудновата, мол, такая двухступенчатая работа, обещал дать указание Гослитиздату — выпустить пятитомное собрание сочинений Гроссмана, разумеется, без «Жизни и судьбы». Гроссман вернулся к вопросу о возвращении ему арестованной рукописи. Суслов сказал: «Нет, нет, вернуть нельзя. Издадим пятитомник, а об этом романе и не думайте. Может быть, он будет издан через двести — триста лет» — так обстоятельства этой «исторической» беседы воспроизводятся в книге «Жизнь и судьба Василия Гроссмана».
Единственная неарестованная копия «Жизни и судьбы» сохранилась у друга писателя, поэта Семёна Липкина; именно ее в 1970-х годах при содействии Сахарова, Окуджавы и Войновича удалось вывезти за границу. Впервые роман был опубликован в Швейцарии в 1980 году. В СССР в неполном варианте он вышел в 1988 году, и только в 1990-м роман был опубликован целиком. В 2013 году решение о возвращении Минкульту арестованных в феврале 1961 года рукописи романа, его машинописных экземпляров с авторской правкой и черновиков было принято директором ФСБ России Александром Бортниковым после обращения с соответствующей просьбой от Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ).
Сергей Ишков
